Голова композитора, обмотанная платком. Она прельщает меня, как если бы это было дерево, или что-то еще, похожее на него. Она находится далеко, над вершиной маленького холмика, почти сливающегося с горизонтом. Ее хриплый голос слаб, но вполне уверен в себе. Голоса невидимых флейт звучат фоном, не опознаны, но вполне реальны. Мне хочется стереть небо своим рукавом, но небо ухмыляется и поднимается выше. «Я тоже хочу быть небом!», — говорит маленькая женщина у меня по ногами. Я улыбаюсь и протягиваю ей руку. «У неба не может быть два хозяина» — мой спонтанный афоризм повергает ее в неизмеримую тоску и мы вместе пытаемся следить за головой композитора, обмотанную платком. «Ей уже все равно» — говорит маленькая женщина, — «свет почти кончился…». Я рассержен на нее, но продолжаю молча смотреть вперед. У меня больше нет ног для того, чтобы я мог подойти поближе и рассмотреть движения ее губ. Голова композитора что-то говорит, но из-за дальности расстояния я не могу различать слов. Маленькая женщина тем временем подставляет свое маленькое тело своему маленькому солнцу. «Смотри, какая я в пространстве!..» — хвастается она. Мне смешно. Мы смеемся вместе как дети, позабывшие своих родителей и отданные на произвол судьбы окружающего ветра. «Знаешь», — не выдерживаю я, — «ты вполне могла бы тоже стать головой композитора». Она краснеет и в притворном смущении отворачивается. Однако ее не смущает ничто, даже алчно горящие маленькие глазки. Ей уже давно скучно, и желая положить конец своим снам, она идет обретать покой бодрствования. Бодрствуя во сне, она не знала неба, но бодрствуя наяву, она видит меня, слышит небо, думает, что видит голову композитора, обмотанную платком. Я хочу ей сказать, что это конец, что никто из нас уже не придет на этот холм и не разведет руки в стороны, обнимая небо. У него не будет рук. У того, кто сюда придет в следующий раз, не будет ни головы, ни сердца. Таков был уговор. Холма тоже не будет, будет большой дом, весь увитый плющем и цветистыми акациями. Она не верит мне. Она, краснея, сжимает свои маленькие кулачки и кричит, что пена ее рта священна, что никакая другая голова не вправе показывает ей язык. Голова композитора улыбается ей. Я же стою, наклонившись чуть-чуть вперед, и наблюдаю взаимодействие теней, давно ушедших из этого города, в котором крыши домов не горят и собаки не умеют перегрызать себе лапы, попав в беду по-настоящему.